В конце восьмидесятых годов киевскую литературную трясину взбудоражили молодые поэты, впрочем, многим из них было уже за сорок, и объединяла их не только официальная непризнанность и надежды на перемены, а страстная любовь к слову, которое и есть мир. Наверное, тогда Киев переживал самые счастливые поэтические годы. В домах творчества, клубах, театрах, музеях, в актовых залах самых немыслимых НИИ и заводов, в парках и на днепровских берегах звучали стихи. Образовывались группы, выдвигались манифесты, наконец, появился самиздат и целая гроздь литературных журналов. Казалось, что вчерашняя замшелая провинциальность отступила, открывая новую эру. Но блеск резвящихся на восходе рыб уже к полдню затягивает ряска, и вчерашние верноподданные бездари, придя в себя и переориентировавшись, подхватили другие лозунги и продолжают плодить себе подобных. Такова уж судьба застойных водоемов - трясина. Минули девяностые, из грозди замечательных поэтов остались в нашем городе единицы. Как не вспомнить приписываемое Виктору Некрасову высказывание о Киеве: флора здесь - да, но фауна! По непостижимой случайности или, скорее, велению судьбы остался в городе Игорь Лапинский, один из немногих киевских шестидесятников, чье литературное имя еще до всех перестроек и переделов было известно далеко за пределами нашей земли.

Тяни паучок тяни
Серебряную нить
Из глубины нутра
Из самых последних сил
Звенит напряжена
Невидимая связь
Тяни паучок тяни
Не прерывай луча
Толпа в миллион завитков
Запутывает нить
Десятки сотни раз рвётся
кончается жизнь десятки
сотни раз снова и снова
начни тонкими лапками
ткать тяни паучок тяни

Тончайший лирик, автор изумительной «Травяной оды» и кристальных алтайских стихов Игорь Лапинский не причисляем к каким-либо литературным направлениям. Поэт всегда остается один на один со всем миром и голос его, сперва почти неразличимый среди общей сутолоки, преодолевает шум суеты чистотой и терпением, Лапинский не заигрывает современем, а, вживаясь в него, выжимает звучания. Симфоническая звучность его произведений завораживает, и ты отдаешься течению речи-реки, плывя по фарватеру, где глубины - метафоры. Окруженный музыкантами всех времен, поэт торопится на службу. В его жизни нет места случайностям, точнее, они приобретают магический смысл, как и нынешнее место работы Игоря Лапинского - Киево-Печерская Лавра. Не Киев ли столько веков был монастырем для художников, и подтверждений тому нет числа. Далеко на чужбине они создавали шедевры, и в них проступал Киев. Но есть другой путь - преодолев инерцию, не смотря ни на что, плывя против течения, строить свой мир здесь и сейчас, как возводили наши предки соборы златоглавые. И это - драматический путь замечательного русского, украинского, киевского поэта Игоря Лапинского, который устами Шуберта обращается к другу, поэту-романтику Францу Грильпарцеру:

Мне не c кем в этом мире говорить
о том, что каждый миг мой переполнен
Желаньем жить.

Дмитрий Бураго

Поэзия Игоря Лапинского насыщена пластической ценностью и риторикой, восходящими для поэта не ко французским стихам Пушкина, а к эпической силе древних песен, к латинской учёности вертоградов Симеона Полоцкого. Как и всё лучшее, что достаётся нам от советского времени, это крепкое и жизнью проверенное изобретение, перпетуя мобиль, только в искусстве и возможный. Поэтому пафос и сильная свежесть новизны.

Вообще, говорить о поэзии свободного стиха сейчас можно лишь в том случае, если речь заходит об оазисах тоталитарной культуры. Пресловутый «дар прямой речи», отрада критиков, сделал русский верлибр едва ли не меньшим доводом, чем уничтожающая внутренняя рецензия. Примитив скрывается за прогрессивистскими знамёнами так же, как и за классическим фасадом.

Тем более важно в художнике, когда его справедливое чувство преодолевает не только сам импульс фактуры, но и обманчивую природу слов – оставаясь во всей широте и вольным воздухом. Здесь Игорь Лапинский даёт нам благородное и очень бывалое искусство. Ведь во все времена подлинная искренность – тонкое и торное мастерство. В ней редкое терпенье и верность (вот в чём христианство поэта) и поэтому неизбежная новация, неослабевающее чувство, способное пережить все условности.

Василий Кондратьев

Мысленно “собрать” сегодня написанное Игорем Л. Лапинским с одной стороны кажется для меня лично затеей невыполнимой, а с другой стороны — в какой-то мере неблагодарной, поскольку, в случае некой, случись она, удачи мне бы пришлось поступиться тем, что на мой взгляд является необыкновенно важным и, возможно, определяющим вектором содержательности его произведений; я имею в виду нескончаемое становление мерцающих трансформаций, метаморфоз, т. e. — превращения неизбежно коснеющего осадка речи в несхватываемую материю языка, совлекающую не только мир в некую возможность познания, со всегда опять первой с ним встречей, но и открывающую вероятность преступить пределы собственного “я”, определенного все той же остывшей речью, а, стало быть, приблизиться к своему желанию извне, из области другого. Предвосхищение другого — это уже политика поэзии.

По осени в Петербурге случаются наводнения. Иногда по тону и мощи они приближаются к катастрофе. Примечательно иное, — многим кажется, что наводнения происходят по причине сильного западного ветра, который (и что как бы само собой напрашивается в качестве причины) гонит воду залива в устье Невы. На самом деле дело обстоит не столь очевидно.

Много лет тому мне довелось в полночь оказаться на берегу. Тишина была ослепительна. Порой был слышен сухой шорох изредка падающих листьев. В небе стояли нужные по времени звезды. Однако, глянув на воду, я усомнился в подкупающей разграфленности пейзажа. Я наклонился и увидел, как вода в полном безветрии, бесшумно и с возрастающей буквально на глазах силой идет вверх против течения. Это было началом настоящего наводнения.

Подобное явление объясняется различием атмосферного давления в двух зонах — Ботнического залива и Петербурга. Поэт и читающий его суть две зоны желания. Два тезауруса, два открытых друг другу мира. Кажется, в 1966 году Игорь — мы тогда жили в Виннице, т. е., я, а он, скорее, приехал из Киева, где жил в консерватории… Да, именно тогда он привез, если не изменяет память, свои “Ноны”. Ранней осенью. Одна из них — девять стихов-строк — начиналась неуследимо сомнамбулическим, безразличным даже несколько намеренно аморфным описанием некоего протагониста, который небрит, который играет на флейте, который бродит, играет на флейте, бродит, играет на флейте, где положено и не положено, что-то еще, — так выстраивалось некое ожидание, ожидание становилось глубже и его уже было нелегко назвать ожиданием, потому что это уже было предчувствием. Последние два стиха и были тем, что можно назвать — “разорвать страницу пополам”. Последние два стиха создали вторую зону “давления”. И воображение вошло в системы противотока.

Однако, здесь надлежит говорить о том, как разрастается время, как оно оплетает память и собственное отсутствие, а я хотел произнести всего лишь несколько слов о поэзии Игоря Л. Лапинского…

Аркадий Драгомощенко