Дочери

Вся одежда моя
Пропитается светлой луной.
Су Ши

Подобно ему
Поднимаюсь я горной тропой
К вершинам, снизу незримым.

Северный склон
Судьба предназначила мне -
Густолесый, пологий и длинный.

Что поделаешь? Сзади – прах
Всех иллюзий, и сломлена гордость.
Наступая на собственный страх,
Вверх иду, спотыкаясь и горбясь.
Между лиственниц, трогая их
Шелковистые мягкие иглы.
Воздух бежевый нежен и тих,
Даже чёрные дятлы затихли.

Осторожен бесшумный шаг –
Будто губкой ступаешь по губке.
Наполняется Богом душа,
Омертвевшая в муке разлуки.

Наполняются влагой тайги
Близоруких глазниц обе чаши,
Пересохший немеет язык
От внезапных признаний горчайших.
Гнёт ключицы тугой рюкзак,
Давит шею близкая старость,
Рвёт сердечные паруса
Кровь, тайфуном беззвучным ярясь.

Еле виден на почве след
То ли лося, то ли медведя.
Быстро сумерек тает свет,
Вверх иду, не видя, не ведая, -
Где полегче, получше пройти
Сквозь кокорины, сучья и жимолость.
Скоро месяц должен взойти
Над ближайшей тёмной вершиною.

Остановка. Белый валун.
Обойду, ведь за ним – прямо ров…
Как он светел, камень-колдун
Из алтайского тёплого мрамора!
Он сквозь сон улыбается мне
Горьковатой моей же улыбкой –
Запоздалый слётыш-птенец
В моховой золотистой зыбке.
Паутинным покрыт шитьём
Весь твой облик – далёкий и зыбкий.
Спи, родимое, спи, дитё,
В мягких бусинах синей черники.
Постою. Полюбуюсь твоим
Сном пронзительно-ярких красок,
Помолюсь щебетаньем твоим
Очертаниям гор этих ясных.

Видишь, дочка, восходит луна
Шириною в полгоризонта.
Серых сумерек пелена
Тает в диске червонного золота.
Тени длинные быстро бегут
Вниз по склону в седую долину,
И свистят то там, то тут
Сеноставок окарины синие.
Вместе с ними милый мираж –
Мрамор светлый, из снов моих ваянный,
Ты поёшь о дальних мирах,
Дочка, солнышко моё дальнее.

Этих дальних, незримых миров
Как же редко мы слышим кличи!
В жёлтых щупальцах городов,
В двоедушии и двуличии.
Как я рвался оттуда всю жизнь –
Злой тоски скоморох, паче чаянья.
Пуще смерти, дитя, берегись
Горькой дури слепого отчаянья.
С горя я и от горя ушёл
В эти горы, где царствует радость,
Где не выветрилась ещё
Вечной радости вечная младость.
Охраняет её звук-рубин,
Зов оленя, ширится, длится,
Будто юный Пушкин трубит
В золотую свою цевницу.
Оглянись, дочурка, проснись!
Наступает час долгожданный –
Разрастается, ширится диск
Остывающего халколивана.

Непривычно рельефны, близки
Разно яркие вмятины, пятна.
Нам – туда! Свободны, легки
Наши души. За всё уплачено!

Подойдём вплотную к светилу,
Чтоб ступить на него с полушага,
Нам вершина горы даст силу,
Нота Пушкина даст отвагу.
По искристым изломам скал старых,
По титановым рёбрам скал древних
Мы пройдём вдоль Моря Нектара,
Вдоль широкой его кальдеры.

Уходя на восток, увидим:
Словно стрелы киота алтарного,
Освещённые наполовину,
Там сверкают горы алтайские.
В их разломах, в кромешной черни,
Непроглядной для взора пропасти,
Мы внезапно увидим свечение,
Предрассветных как будто проблесков…

Треугольный в пещеру вход,
В острогранные странные недра,
И какой-то гудящий хор –
Голоса созданий неведомых.
-- Осторожно, детка, карниз
Этот хрупок, рассыпаться может,
Он над городом целым навис,
Осторожно, дитя, осторожно!
-- Папа, вавы там нет, не бойся!
Там не город, там чистая чаша,
В ней дуга-радуга, где покоятся
Души дедушек, бабушек наших,
С этой радугой переплетаясь,
Никогда не болея, не старясь!

Голоса созданий неведомых
Нарастают как шум вод многих.
Древних предков лики, ведомые
Лунной радуги чистой дорогой.
Говорят они то, что лучшее
Было в жизнях их, что свершилось.
Затаив дыханье, слушаем,
Обретая надежду и силу.

Возлюбленная рысь-тайга!
Убереги пришедших без железа,
Без подлых дум,
Велеречивых слов,
Желающих как ты –
Молчать и слушать бездну.

Возлюбленная рысь-тайга!
Влекомые судьбой гор дымных,
Пришли мы сжечь свою гордыню
И яд гремучих городов.

Ты помоги высоким рвеньем
Вместить христовой веры ширь.
Ты помоги нам в сокровенном –
Вить гнёзда духа средь вершин.

Убереги от унижений,
От надоедливых столь бед,
Благослови нас на служенье
Друзьям, оставшимся в толпе.

Ты охрани нас от сомнений,
От мелочного хохотка
И долгому учи терпенью
Читать ручьи и облака.

Ты охрани нас от бессилья,
Когда в народ твой во хмелю
Войдёт крикливый бес насилья,
Чтоб мучить детское «люблю».

Сокрой «люблю» в лугах альпийских,
Круженьем мотыльков навей сон, -
Оно уснёт, но будет биться
Росистым сердцем эдельвейса.

Возлюбленная рысь-тайга,
Мурлыка нежных трав и листьев,
Да будет вечно шум твой литься,
Органный шум,
Да будет нов…
Да будет вечно нов покой
По капле пьющей воздух птицы,
Во век веков…
Во век веков…

Стемняется грань между старью и сталью.
Стемняется грань между стражей и страхом.
В ничейности ночи,
В бездумии дня
Мы помощи просим
Владыко.

Взметается каменный пламень над согрой
Камланьем горючей грожбы и тревоги.
Вгрызаются чёрные зубы в пространство,
Стемняется грань между распрей и лаской.
И мечутся, мучатся серые мысли,
Срастаясь хвостами, как мокрые крысы.
Оне торжествуют улиточной свитою
Вокруг одинокого Я ядовитого.
Съедает суставы планетная слякоть,
Сереет в душе безутешная слабость,
Сливаются лица в лягушечьем хохоте,
Стемняется грань между болью и похотью.
Владыко! Как тусклый наш мир напряжён —
Не в радость глазами рассвета росу ткать,
И ползает сердце синим ужом
По гладкой и тоненькой корке рассудка.
В развалинах разума
Веру храня,
Мы помощи просим
Владыко.
Мы:

Махаон
Орляк
Кабарга
Колонок
Коростель
Бун
Куулар
Кедр
Левзея.

Качается чаща израненных дров,
Дымится планеты зелёная кровь,
Краснеет зелёная книга лесов,
Качаются чаши планетных весов.
Владыко,
Мы молим о милом, о мирном о мудром —
Скорее толпленье плебеев развеять.
Взамен мы небо озлатокудрим,
Из дальних миров зарницы лелея.

Мы молим о милом, о мирном о мудром:
Пусть тайное станет явным скорее,
Взамен мы землю озлатокудрим,
Из дальних миров зарницы лелея.
Из дальних миров где привычно величие,
Где не стыдно быть чистым и праведным,
Призовёт коростель на наречии птичьем
Крылатых сознаний крылатое равенство.
Призовёт кабарга еле видимым скоком
Всех прошедших веков красоту,
И мелькнёт в поднебесье Ван Гога осколком
Махаон, растворясь, на лету.
Призовёт колонок милосердье созвездий,
Незаметною лаской пушась,
И сплетутся созвездья корнями левзеи,
Напрямую с горами сроднясь;

И кедр в одежде белой будет ждать
Хрустальных разветвлённых молний,
И мелочной покажется вражда
Грёз гения и повседневной молви.
Придут людорастения цветущие,
Сияя пламенем очес,
И нить тончайшая ведущая
Соединит и лес и весь.
Соединит святая нить

Из атомов металла мория
Весь трепет жаждущих любить
Жар жертвенный и пламя горнее.

Владыко!
Зоркий Грозничий минут,
Секунд затерянных в незнании,
Просим прозренья толпе,
Стемняется время,
Стираются грани.

Си-ни да-ли си-ни да-ли
Выдох крохотный стрижа
И в соцветиях маральник
Фиолетовый пожар

Си-ни да-ли си-ни да-ли
Юность ночи зрелость дня
За вершинами зеркальный
Серебристый свет без дна

Си-ни да-ли си-ни да-ли
Сладколобой любы плен
В лунном лоне несть печалей
В лунных ласках несть измен

Между мраморных утесов, налегке,

мы спускаемся в долину Ороктой.

Запахи вокруг. Они имеют корни,

кроны, ветки, ноздри видят их,

различают и любуются, вот только

заслонила все осенняя душица -

-- пахнет смертью. Вышли на поляну,

посреди которой глыба мрамора.

Глаз, испорченный в ней видит заготовку

для той самой, что с отбитыми руками

воплощает, как бы, идеал

домработницы с лицом фригидным. Нет,

для тебя, Алена, глыба эта не годится.

Плюхнемся в траву, передохнем, смотри:

слева, по тропе медвежьей соболенок

устремился прямо на поляну

нашу, а над ним - дорога

из качающихся хвойных лап и треска.

Соболихи вздыбленной метанья. Помню,

как меня двухлетнего несла

по лесу, скрываясь от бандитов, мама,

сквозь орешник продираясь, тяжело дыша,

а река, которая шумела рядом,

называлась Бог. Спалось тогда мне,

погруженному в тревогу смерти,

глубоко, и все равно так сладко,

будто перистые тучки не над

нами проплывали, а сквозь темя,

сквозь затылок вместо топора и пули. Соболиха

видишь, тащит на пихту, повыше

статистического промыслового ребенка.

Полдень, кажется. Внизу - деревня

(срубики столь крошечные, что ни окон,

ни дверей не различишь отсюда). Нам - назад

возвращаться надо, царь наш - кедр.

Он растет за перевалом, от людей подальше.

Раньше, говорят, в районе Золотых Ворот,

то бишь - Киевской Руси он рос, и даже

сотоварищи Батыя не рубили

это дерево. Взбираемся, как можем,

с остановками, привалами. Плато

перевала небольшое предваряет спуск.

Сумерки внезапные, и только отблеск

снеговой вершины Дьял Менку,

рядом возвышающейся, видимость

хоть какую-то дает, но где же

наше горное жилище? Наобум

в лог спускаемся, там кедр погуще -

-- наберем смолы, оденемся в янтарь.

"Слышишь? - говорит Алена, - флюгеры шумят".

"Флюгеры? Откуда, из Варшавы?

Детские, трехлопастные, из пластмассы,

прикрепленные к брускам шероховатым,

или - просто так, на палочке?" - "Дурак!

Флюгеры у входа в наш аил!" Нашлась,

значит, крыша, хоть какая, слава Богу!

Семь лесин, вверху соединенных.

Кое-как прибит к ним рубероид.

Чайник на цепи. Костер

соберем мы быстро-быстро, и в ушанках

спать уляжемся на нары. Сны

будут точно же такими, как шаг рыси

по реликтовому мху высокогорья. Сны

-- в райских перьях цвета платины и мела,

задержавшегося на твоих ресницах

на одно мгновенье перед тем, когда

дрогнут веки от удара жизни

там, внутри плаценты. Так сквозь лед

синею свечой выпрыгивает нерпа. Так

до сих пор гремит сфорцандо Тосканини.

Но уходит внутреннее эхо, не задев

слуха внешнего, утопшего в ушанке, и приходит

холод, унося чешуйки дремоты

облачком туда, где наст волнистый. Там

снов остатки, вперемешку с пылью снежной

ветер тащит выше. Вслед идем

черным двоеточьем на гору Корбан.

Слева - перевал Семинский (Дьял Менку)

как последний в мире этом Зрящий,

растворяет в солнце восходящем

сотни глаз своих, и каждому зрачку

этих глаз сопутствует свистящий

крыльев звук. А справа - гривы на скаку

развевая, скал копытами секут

словно студень, представленья наши

обо всем и вся вершины Каан-Алтая.

Горы юные из мрамора и снега!

Резь в глазах (так слезы вымывают эго).

Нестерпимо сквозь хрустальный дым сверкая,

гала-ангелы торжественно снимают

полог каменный с последнего ковчега.

Сыну

* * *

Речь вечерняя. Синее золото
шепелявящих сосен так медленно
восходящих как дым
по пульсирующему косогору
малахитовыми клубами
крови Духа Святого. Так бьётся
сердце-гора невидимо
для суетных глаз, так тихо,
что и уши зверьков самых малых
не услышат ударов меж паузами
в десятки тысяч лет. Одиночество
в тайге не ночует и горе не любит
бродить среди каменных песен,
дно ущелья засыпавших каменных песен,
озаряющих раструб ущелья
разноцветных нот овалами
в горном, звенящем ключе «си»!…

Речь вечерняя, чародейная –
слово птицы, слово снега, слова облаков
на твоём языке сказаны, маленький путник.
Отзовись…

* * *

Рагу долгую как сон посмертия,
постоянную как слово «сын»,
треснувшая ветка над ущельем
распевает. Хищный птах –
мирный, если снизу
на него смотреть (ведь неподвижный
словно ключ басовый клюв
эбонитовый его безмерный круг
описал давно, и лишь сегмент
круга этого запомнился – за скалами
затерялось продолжение). Как сон
будущий посмертный этот лёт,
эта жизнь в пернатом страхе, свист
воздуха вокруг, в отверстиях
клювоносных и до боли
различающий подробности вплоть до молекул
ядовито-острый взгляд
прозрения.

* * *

А кто из нас не скакал на том коне,
чьи копыта под корень ломали травы медовые?
Корни, кровью земли набухая,
напрягались и с хрустом
распрямляли их, называя травину
каждую поимённо. Так, честь –
слово это, понятие, смысл его постоянно
жили и пресуществовали
в гумусе, в нетрях и в камне;
в том валуне у дороги,
на который садились выпить глоток
тёплой воды, отдающей
запахом старой, прокисшей,
не протекающей кожи.

На Алтае, в долине Бешпельтир,
отмерив метр квадратный,
я насчитал сорок разновидностей
разновеликих растений.
Сонные змеи вокруг
открывали и закрывали клапаны -
слепящие капли росы.
Полдень. Ручей,
омывающий бежевый череп коня,
вверх поднимался, до-без-конца напрягая
свистом басовым хорду воды. Ступени его,
горизонтальные плоские камни
знаками были тех сотен миров,
в которых живем мы сразу во всех,
того не подозревая. Если бы я
сентиментален был, или, точнее, хотел
бы в тоскующей будущей пьяни, глядя на диск
старой пластинки, давить из себя
скупую слезу капвторанга киношного, я бы
сорвал, засушил без всяких сомнений,
кандык - маленький синий цветок. Черный
отблеск сгоревшей тайги. Солнца
на один метр квадратный
больше намного здесь чем
за всю прошлую жизнь мою.

* * *

Туманная даль, кто озарит тебя словом?
Ранней весной стряхнёт жидкий снег с леденеющих веток?
Кедра треск или выстрел? А может быть это начало последней
молитвы?
Снежного вихря, а дальше – жертвенный крик ночной?
Я листаю Евангелие, вжимаясь всем телом в белые скалы.
Обжигающим горло на выдохе словом святым
я спасаюсь от бездны, куда наклонились белые скалы.
Тает лёд на глазах прямо, стёртые видно ступени,
уходящие в тяжкий рассветный туман.

* * *

Лиственницы перистыми лапами
шевелят.
Обволакивает облако серо-жёлтой сенью
плавники зелёные их и
в догорающем воспоминании,
в жёлтом облаке заката
синий пик вершины дальней
дрогнул, кажется,

* * *

Струи-мышцы ручья надежды
вращают круглый камень.
С моей души упал он
на дно ручья надежды.

* * *

* * *

Зелёный прибой, тысячелистника пена.
Сверкающий уж, плывущий в траве.
Огненный след иволги за холм каменистый
уходит. Над ним
облака белое веретено
за холм каменистый уходит.
Высокое детство: душа
становится вертикальной и гибкой
как влажный орешника куст
на солнце светящийся, но
солнце тоже уходит
и тащит слепящим неводом
синие блики берёз,
шагнувших в вечернюю сень.

* * *

Облако похожее на каравеллу
по волнам хребта гор сизокрылых
плывёт, на глазах превращаясь
в куб строения с мёртвой трубою.
Призрак Чернобыля на Алтае
облачается в ризы дождя.
Золотит их уходящее солнце.
Долго зорьке и неторопливо
гаснуть как скрипкам в «Прощальной
симфонии» Гайдна. Не торопясь
догорает в долине из воска
кержака борода седая.
Розовый сон свой дневной
свёртывают цветы шиповника,
и уходит тот сон на небо
переполненное.

* * *

Во поле васильковом не успокоится,
не успокоится никак на жаре
узкая полоса-стрела
в безветрии полном. Еле видима
она – в одну сторону разом все
острия порея склонились. Так
свидетельствует здесь о Своём пути
Дух Божий. Сверкают над полем
то ли крылья стрекоз молодых,
то ли слёзы старых, усталых
глаз, видавших виды…