Тени струн рождали тени звуков.
Напрягался слух до глухоты,
И в предельной ясности безумья
Возникала мысль из пустоты.
Бесконечными секвенциями длилась
Цепь ее, и шторы бытия
Друг на друга наползали и дымились,
Будто Хроноса объятия.

Там, где расщеплялся звук, исчезло время.
Уплотнился мир до капельки чернил.
Долгое томленье превращало в кремень
Алых обертонов певческую нить.

Тени облаков рождали тени мая—
Чопорный Раро, Эвзебий, Флорестан...
Вдруг— в осколки май! Густая тень немая
Вынырнула из песчаных мертвых стран.
Брэвисами сфинксов, бременем планетным
Многолапый князь подземных сил
Эхом контроктавы, минотавром медным
Трещину для Гейне расширять спешил.
Белых знаков вехи— путь накатан
Для параболы гордыни Леверкюна,
Линией рассудка, угловатый,
Всё опережающий рисунок.
На холсте ж, где блеск слоновой кости
Пятернями черными размечен,
Смесь мольбы, страдания и злости—
Маски прихотливой звукоречи.
Будто из дель арте маски: Арлекина
Охровый мазок— прыжок балетный.
Из кометы Паганини, гриф покинув,
Искрометно разлетаются портреты
Тех, кого полночный брат Эвзебий
Выплакал у рока, у фортуны,
Колыхая сердцем листья, стебли
Трав Саксонии исконно-лунной.
Колыхая холст фортепиано,
Закрёпленный на чугунной раме,
Жалился мечте своей туманной,
Звуками зализывая раны.
От чего? От рыцарских доспехов,
Ободравших поры тонкой кожи?
От знобящего сосульчатого смеха
Эрнестины сладкой и ничтожной?

"Напевом скрипка чарует",
Маэстро топает в такт,
Но вянут розы, чернеют,
Выходит милая замуж...

—Нет! Не было! Все это не так!
Не было такого, Флорестан мой.
(Извини, что говорю фальцетом).
Не было такого, зарастают
Тропы памяти вьюнком бесцветным.
Все смешалось: Гете, Вертер, Гейне,
Розы, грозы, грёзы, визги, юбки.

У зрачка кровавым билась Рейном
Первой ревностью отравленная юность.

Ты дыши, дыши, златистый окунь,
На траве рассветного сознанья.
Ты лети, лети, ненужный локон,
Лопнувшей веревкой содроганья.

Тени слез рождали тени радуг,
За сетчаткой нежно преломляясь.
В колокольчики вьюнков босая,
Странствующая звонила Радость.
Я назвал ее, Эвзебий, Киориной,
Чтоб навеки вечные продлить
Звук тончайший «и-и-и» пунцово-синий,
Зимородка певческую нить.
И только там, где сон малиновой зари
Необратим, един для всех и неизменен,
Да, только там я видел души-алтари,
И только там я с милой счастлив был.
В забвенье.

Окраина Парижа. Шлагбаумы открыты.
Рассвет. Из дымоходов угольная гарь.
Инкогнито въезжает мировая знаменитость
в густую сеть кварталов, словно в лузу шар,
исклёванный бездельниками, пожилой и жёлтый,
весь в чешуе из клавиш (тех же бивней кость).
Рессор железная улыбка, кофемолка
по кочьим лбам грохочущих колёс.
Уже не ждет тебя истомный флер Потоцкой,
фермата, трель, положенное "ах";
скрипящее перо привыкло ставить точки
на плотных громыхающих листах.

Ты был послушен, Фредерик, и не перечил
обычной для других ступенчатой судьбе,
немногословен в безупречной светской речи,
Делякруа завидовал тебе,
не понимая жуткого контраста
истошной страсти и холодных губ,
со щек Бальзака улетучивалась краска,
когда шагов твоих балладный стлался гул.
Никто и никогда не знал и капли правды
о помыслах и замыслах твоих—
банальности, салонная бравада,
бесцветная как этот вялый стих.

И в то же время, ждали все исхода участи фатальной,
нахохлив бархатные фраки, неподвижно, терпеливо
на пнях паркетных сидя и лишь я, твой старый друг Фонтана
расчесывал трехдольные мазуркам гривы.

Рам дири дири райдада
рам дири дири— рай

да, да, твой давний друг Фонтана,
расхаживая словно аист в топях привислянских
шагнул однажды на широкий лепесток
ромашки десятикилометровой. Впереди коровы
иссиня-черные брели к медовой,
наполненной шмелями, осами и пчёлами
истошно-кадмиевой сердцевине.

Рам дири дири райдада
дири дири дири райдада
мьодовики, крэндле румянковэ,
мьодовики, крэндле у-ха!

Остановилось стадо перед зарослями пижмы,
вербены, иван-чая, молочая
(а, может быть, пшеницы, ржи и желтых маков?)
Ветр монотонный стлался ниже, ниже, ниже,
гортань, глаза и ноздри обжигая.
Ярило, знаешь сам, в зените рокотало,
звенели монотонных жаворов пружины,
на лепестке чудовищном сверкала
крутая соль. Вошел я в сердцевину, ожидая
вступить в податливую мякоть пестиков пахучих,
упасть, кататься в забытьи твоих пассажей
по золотому бархату цветка, холера!—
сухой, иссохший, молодой, но старый
цветок ромашки— весь в ножах стеклянных.

Рам дири дири райдада
рвань, дыры, раны— вот беда!
Мьодовики, крэндле румянковэ,
мьодовики, крэндле, у-ха!

Изрезался я весь, кармином вышивая
по золотому псевдобархату Куявы,
расцветшей горьким гонором души шляхетской,
стремящейся земным подобьем солнца стать
на фоне белоснежной панской кости...
бесшумно,
безболезненно,
бескровно...
... не выходит.
Выходит, видишь, желтые да красные
ряды стеклянных перьев петушиных
на бурой шляпке
зарытого по горло в землю
старого гетмана.

Как ты живешь, коханы, со здоровьем
как? Слышал, кашель сильно мучит?
Советник мой в ночных моих полетах
зеленый нетопырь рассказывает мне,
что видел как ты весь в воде болотной,
в поту и слизи, выхарканной по колено,
упрямо брел. Они же все,
направив на тебя шипящий свет
газовых рожков,
дыханье затаив,
глядели.

Им важно было знать единственное: добредешь
ты, или нет до черно-желтого оскала дыбы.
Докатится или застынет перед лузой
невзрачный человечек костяной... Упал таки
в спасительную сетку ля-минора. "Что ж,
пусть так. Приятной музыкой приятно усыплять
ушей и глаз естественное любопытство".— "Ты неправ.
Ты сотни тысяч раз неправ, Фонтана.
Куява, мьодовики, бяла кошьчь... Не это
мне перед смертью видится, а вихрь
не темперированных воющих надсадно хроматизмов.
Предвижу полное я пораженье музыки влюбленной
в идею красотою мир спасти и похоронный
мой марш— единственное, что назойливо звучит
на каждодневной по виолам, арфам тризне.
Послушай, как рука с рукою говорит: